Накануне нового учебного года в прессе и на федеральных телевизионных каналах активно ведется дискуссия о нагрузке школьников и студентов. Очень многие специалисты ратуют за сокращение школьных программ, за уменьшение количества уроков. Выскажу свое мнение по этой теме. Тем более, что она меня волнует еще с вузовских времен.
Прежде всего скажу, что я сочувствую сегодняшним ученикам и особенно их родителям. Моя невестка фактически уже в четвертый раз учится в школе. Первый раз была школьницей сама, за двоих детей писала сочинения, решала задачи, учила вместе с ними стихи и иностранные языки. Теперь вот третий ребенок пойдет в пятый класс. Пока девочка благодаря маме была круглой отличницей. Но сейчас, когда значительно прибавится число предметов, ей и маме станет сложнее. И вряд ли Лиза будет такой же успешной, как ее сестра, потому что послабее и до сих пор брала в основном трудолюбием. А нагрузка на детей такая, что на улицу при должном прилежании времени не останется. А еще хочется заниматься в различных кружках и спортивных секциях.
Вспоминаю свои школьные годы и прекрасных учителей, равных которым позже в жизни не встречал, хотя в качестве журналиста и при работе в мэрии Смоленска часто бывал в школах и знаю об образовательном процессе не понаслышке. Так вот, директор нашей 27-й школы Константин Дмитриевич Жиглецов говорил, что в XX веке выпускники средних учебных заведений имеют знания на уровне М.В. Ломоносова. И считал главной задачей школы – научить ребят мыслить, получить общее развитие и навыки для самостоятельного изучения выбранной специальности. В школе работал театральный кружок, который вел великий актер Василий Михайлович Кабанов. Здесь также базировался филиал музыкальной школы имени М.И. Глинки. А учительница русского языка и литературы Софья Наумовна Ханина на факультативе дала нам столько познаний по классике, что хоть сегодня, спустя 50 с лишним лет, можем наизусть прочитать стихи Пушкина и Лермонтова, Маяковского и Есенина.
В институте на факультете иностранных языков у нас был предмет «Домашнее чтение». Дважды в неделю нам предлагалось прочитать в оригинале по 70 страниц какого-нибудь романа на немецком языке. Но к этому, в общем-то совсем нетрудному заданию, выдавалась так называемая разработка листах на двадцати. Нам предлагалось найти синонимы и антонимы, фразеологизмы к различным словам, продолжить по тексту предложения… Словом, страницы романа «перелопатишь» раз десять, как минимум. А потом на практическом занятии с тебя снимут «три шкуры». Если плохо подготовился, получишь так называемую отработку, которую обязан сдать в установленное педагогом время. Сказать, что это была каторга или насилие над студентами, наверное, мало. Система зубрежки хоть и прививала знания, но являлась, на мой взгляд, неэффективной. Когда в 1974 году мы приехали на месячную практику в Дрезден, мои сокурсницы – отличницы не могли вымолвить ни слова: они боялись открыть рот, да к тому же не распознавали речь нашего куратора, говорившего на диалекте. Мне приходилось быть у девочек переводчиком.
А почему же у меня получилось, а у них нет? На втором курсе я попросился посетить занятия в институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где учился мой школьный друг. На первом же занятии профессор отметила, что мои знания на порядок выше, чем у ее студентов. Но пророчески сказала, что ее воспитанники со временем «вырастут» и, может быть, даже «обгонят» меня. Занятия проходили очень интересно, в форме игры и решения различных языковых задач. Чувствовалось, что учеба студентам в радость. Едва закончилось занятие, профессор подошла ко мне и предложила провести экскурсию иностранцам по Кремлю. Я решительно отказывался, потому что совершенно не знал музеи Кремля и даже названия его башен. «Не беда. Вот тебе текст экскурсии, почитай внимательно, будешь по этому конспекту водить гостей». Представляете, какие возможности открывались студентам столичного вуза для общения! Вот тогда-то я и убедился в том, что иностранный язык можно выучить лишь в общении с его носителями. Потому-то «Домашнее чтение» меня не сломило.
Надеюсь, после такого откровенного рассказа сегодняшним организаторам образования станет понятно, по какому пути развивать обучение в школах и в вузах.
Прежде всего скажу, что я сочувствую сегодняшним ученикам и особенно их родителям. Моя невестка фактически уже в четвертый раз учится в школе. Первый раз была школьницей сама, за двоих детей писала сочинения, решала задачи, учила вместе с ними стихи и иностранные языки. Теперь вот третий ребенок пойдет в пятый класс. Пока девочка благодаря маме была круглой отличницей. Но сейчас, когда значительно прибавится число предметов, ей и маме станет сложнее. И вряд ли Лиза будет такой же успешной, как ее сестра, потому что послабее и до сих пор брала в основном трудолюбием. А нагрузка на детей такая, что на улицу при должном прилежании времени не останется. А еще хочется заниматься в различных кружках и спортивных секциях.
Вспоминаю свои школьные годы и прекрасных учителей, равных которым позже в жизни не встречал, хотя в качестве журналиста и при работе в мэрии Смоленска часто бывал в школах и знаю об образовательном процессе не понаслышке. Так вот, директор нашей 27-й школы Константин Дмитриевич Жиглецов говорил, что в XX веке выпускники средних учебных заведений имеют знания на уровне М.В. Ломоносова. И считал главной задачей школы – научить ребят мыслить, получить общее развитие и навыки для самостоятельного изучения выбранной специальности. В школе работал театральный кружок, который вел великий актер Василий Михайлович Кабанов. Здесь также базировался филиал музыкальной школы имени М.И. Глинки. А учительница русского языка и литературы Софья Наумовна Ханина на факультативе дала нам столько познаний по классике, что хоть сегодня, спустя 50 с лишним лет, можем наизусть прочитать стихи Пушкина и Лермонтова, Маяковского и Есенина.
В институте на факультете иностранных языков у нас был предмет «Домашнее чтение». Дважды в неделю нам предлагалось прочитать в оригинале по 70 страниц какого-нибудь романа на немецком языке. Но к этому, в общем-то совсем нетрудному заданию, выдавалась так называемая разработка листах на двадцати. Нам предлагалось найти синонимы и антонимы, фразеологизмы к различным словам, продолжить по тексту предложения… Словом, страницы романа «перелопатишь» раз десять, как минимум. А потом на практическом занятии с тебя снимут «три шкуры». Если плохо подготовился, получишь так называемую отработку, которую обязан сдать в установленное педагогом время. Сказать, что это была каторга или насилие над студентами, наверное, мало. Система зубрежки хоть и прививала знания, но являлась, на мой взгляд, неэффективной. Когда в 1974 году мы приехали на месячную практику в Дрезден, мои сокурсницы – отличницы не могли вымолвить ни слова: они боялись открыть рот, да к тому же не распознавали речь нашего куратора, говорившего на диалекте. Мне приходилось быть у девочек переводчиком.
А почему же у меня получилось, а у них нет? На втором курсе я попросился посетить занятия в институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где учился мой школьный друг. На первом же занятии профессор отметила, что мои знания на порядок выше, чем у ее студентов. Но пророчески сказала, что ее воспитанники со временем «вырастут» и, может быть, даже «обгонят» меня. Занятия проходили очень интересно, в форме игры и решения различных языковых задач. Чувствовалось, что учеба студентам в радость. Едва закончилось занятие, профессор подошла ко мне и предложила провести экскурсию иностранцам по Кремлю. Я решительно отказывался, потому что совершенно не знал музеи Кремля и даже названия его башен. «Не беда. Вот тебе текст экскурсии, почитай внимательно, будешь по этому конспекту водить гостей». Представляете, какие возможности открывались студентам столичного вуза для общения! Вот тогда-то я и убедился в том, что иностранный язык можно выучить лишь в общении с его носителями. Потому-то «Домашнее чтение» меня не сломило.
Надеюсь, после такого откровенного рассказа сегодняшним организаторам образования станет понятно, по какому пути развивать обучение в школах и в вузах.
